jan_pirx (jan_pirx) wrote,
jan_pirx
jan_pirx

Categories:

Юзеф Мацкевич — Преступник военного времени

Статья 1947 года из "Львова и Вильны" (№21, 20 апреля). Албанский друг, о котором идет речь в очерке -- несомненно русский белый офицер-кавказец из Дикой дивизии, из числа тех, которые под началом полковника Кучука Улагая составляли охрану короля Албании, а после оккупации Албании Италией почти в полном составе перешли на службу к итальянцам.

Преступник военного времени

Рим в апреле.

Минувшая война выносит на поверхность, с одной стороны, вещи преступные, с другой стороны, — героические. Иногда, для снятия напряжения, какой-нибудь забавный эпизод. Об одном только забывают сразу, и почти полностью, что война эта была, прежде всего, — очень любопытной. Но удовлетворение любопытства неизбежно связано с познанием правды, и именно это в сегодняшней послевоенной афере труднее всего. На данный момент все более навязывается сакраментальная формула, согласно которой проповедь Его Высокопреосвященства всегда должна быть "возвышенной", а усмешка преступника, всегда должна быть "циничной". Черти ведают, как долго еще эта формула будет сохранять законную силу, но пока ничто не указывает на ее отмену. У политики для этого есть свои резоны. Наоборот, литература терпит огромный урон. Делается банальной, становится скучной, упрощается до такой степени, что становится контурной картинкой для детей, становится плоской. И именно в этом больше всего уходит от жизни, так как известно, что все вещи являются не плоскими, а выпуклыми.

К примеру, можно сочувствовать Сергею Пясецкому, который в своей трилогии о ворах ("Яблочко" и т. д. Institut Ed. — Рим) представил мир уголовных преступников в односторонне идеализированном свете, не оставляя ему ни одной черной нитки. Однако может так случиться, что и среди воров, может оказаться человек, с определенной... как бы это сказать? Эта односторонность обескураживает. А жаль, потому что тема-то по-прежнему прелюбопытная. Точно так же мне кажется, что одна из самых интересных тем послевоенной литературы, может быть, — тема военных преступников.

Поэтому с огромным интересом я принял приглашение одного албанского невозвращенца, который предложил мне встречу с настоящим военным преступником, из списка разыскиваемых, которым грозит смертная казнь, который в одном из портов Калабрии в ближайшие дни на моторном катере нелегально уйдет — в Палестину.

— В Палестину?! Немец, нацист?!

— Мир не так прост, как его малюют, — ответил албанец, дружелюбно положив руку на колено.

_____

При знакомстве с преступником нужно соблюдать два условия: primo, не быть преследуемым преступником,  secundo, самому его не преследовать. Поэтому это было не слишком просто во время войны, не просто и сейчас. Тем не менее, здесь и там приходилось сталкиваться с ними при разных обстоятельствах.

Однажды в Тренто, в "ricovero", что в переводе значит бомбоубежище, пришлось пробыть довольно долго. Тревога продолжалась уже более четырех часов, так что в пещере, сделанной в скале, было очень нудно. Рядом со мной сидел донской казак, человек в возрасте, припорошенный сединой, с морщинистым лицом, не знаю, от ветров донских степей, или от солнца Италии. На голове у него была папаха, а мундир был с виду немецкий, с гитлеровским орлом и знаками различия вахмистра. А на левом боку висела казачья шашка. — Это было весной 1945-го. — Спрашиваю его от нечего делать:

— Ну, как там у вас, вахмистр, жилось на Дону в советские времена?

— Очень хорошо, — отвечает он без запинки.

И вот, мы погрязли во всякого рода эссеизмах, синтетизмах, фельетонизмах, в округлых романах с моралью, в публицистике, заканчивающейся выводами, остерегаемся таких наблюдений, которые затем нельзя будет обобщить. Ведь известно, что в советские времена на Дону жилось пааршиво! или, вернее, казакам не жилось вовсе. Почему же старый вахмистр и власовский военный преступник, которые, если и не погиб в одной из последних стычек итальянского фронта, то наверняка, уже повешен в Москве, выданный американцами большевикам, почему он тосковал по той жизни? Может быть обрыдли ему скалы, кипарисы и апельсины, а, может, по тысяче других причин — личных, из которых слагается жизнь, и которые создают нам трудности, если мы хотим воспроизвести их в литературе, замкнутой в форме спущенных сверху тенденций и условных правил.

Поскольку я ненавижу большевиков, хотя прекраснейшей на свете книгой считаю "Тихий Дон" Шолохова, не желая продолжать беседу с обладателем последней "шашки", виденой мною в этой войне, отвернулся и попросил прикурить солдата Тодта, который сидел рядом. Мы закурили вместе. Он оказался природным поляком из Львова. Парень неинтеллигентный, тупой, здоровенный и с красным лицом. Со времени мобилизации, он объездил всю Европу. Был в Норвегии, работал во Фландрии, у подножья Пиренеев, в Дании, в Германии. Впечатления от пребывания в разных местах начинались у него с характеристики супа, который получал на обед, и завершались обобщением: кормили плохо или хорошо. Он вообще не знает, что такое фьорды, где Париж, а где Кильский канал. В последнее время он "болтался" на Балканах. Там титовцы взяли его в плен. Он проявил смекалку, и сразу же назвал себя поляком. Он был принят почти с распростертыми обьятьями, ему дали винтовку и поставили на караул.

— Вы бы знали, что это за шайка!

И кормили плохо, поэтому с первого же наряда утек обратно к немцам, и очень доволен. — "Здесь лучше?" — спрашиваю я. — "Никакого сравнения!"

Этого болвана тоже можно отнести к военным преступникам, однако, к нему лучше подходит обозначение, которое этому типу дали строевые солдаты, имеющие более правильное оружие: просто — "капуста" [стойбат, мабута].

_____

Одну из самых прекрасный ночей нам довелось видеть по дороге вдоль озера Гарда. Немецкая армия пока еще держалась из последних сил. В войне, завершенной бомбой, их лагерь в это время передвигался на — волах. Светила луна и огромные рога и серая шерсть волов, которые тащили амуницию, сверкали серебром. Черные тени кипарисов и туй лежали на воде. Справа и слева, перед нами и сзади нас, за горами, скалами, далекие взрывы, как наши летние "зарницы" почти без грома. Весь край был закидан бомбами.

В городке Дезенцано мы остановились на ферме у одного фашиста, который любил поляков за то, что их обидели большевики.

— Но, — признался он, - не думайте, господа, что я разделяю ваши взляды. Вы  хотели бы англо-советского конфликта, чтобы встать на стороне англичан. Цок-цок-цок — и он задвигал пальцем возле лица (национальный жест итальянцев) — Я в таком конфликте встану на стороне большевиков. Англия — самое худшее, что есть в мире. Я ненавижу ее, как только человек может ненавидеть.

Из этого мы не могли вынести для себя каких-либо выводов на будущее. Большинство фашистов имеет довольно отличное от этого мнение. Поэтому весь день, лежа на спине, на берегу озера, глядя на бесчисленные англо-американские эскадры, с гулом ползущие по небу на север, мы потратили на бесплодные дискуссии.

_____

Первой фразой, которую мы выучили по-итальянски наизусть, звучала так: "Casa distrutta dai "liberatori" anglo-sassoni". (Дом разрушен англо-саксонскими "освободителями"). Во многих местах, "sassoni" было зачеркнуто и написано, "assasini" — убийцы. Такая надпись была на каждом разрушенном дома в Милане, которых всего было десять тысяч. И в то же время 80 процентов населения было на стороне союзников. Но для поляков открывались все 100 процентов итальянских дверей. Нас любили и фашисты, и антифашисты. Ситуация изменилась после «освобождения», как будто кто-то ножом разрезал кусок масла. — Сначала вспыхнула самая унизительная "революция", которая длилась три дня, в течение которых в воздух выпустили миллионы пуль за полным отсутствием противника для борьбы. А затем с гор спустились банды полу- или полностью большевицких партизан, обвешанных пулеметными лентами, с красными шарфами и растрепанными волосами, которые замечательно подошли бы к массовке случайной мусорной оперетки. Только в одном месте в центре города, недалеко от площади Пьяцца дель Дуомо, в косом квартале между улицами Сан-Пеллико и Менгони, за тонкой полосой колючей проволоки, держалась последняя горстка вооруженных немцев. Один стоял на посту с автоматом — и этого было достаточно. Остальные, позевывая, поглядывали из окон. Уже пять дней ждали они регулярных войск союзников, чтобы сдаться в плен. ("Никаким бандам оружия не сдадим"). Толпа выла, ревела, грозила кулаками, махала красными тряпками, и даже пыталась подлезть под проволоку.

Тогда немецкий караульный перекладывал автомат в другую руку, или просто переступал с ноги на ногу. И тогда все живое разлеталось! — Я никогда не видел такого душераздирающего представления. Хотелось снять шляпу перед врагом, а «союзника» пнуть под зад.

Рядом, в кафе "Biffi" в пассаже, пили кофе. Один из партизан услышав, что мы говорим .... по-славянски, подошел и положил руку на подлокотник моего стула:

— А я сын маршала Тимошенко.

Он был выряжен как папуас и так же фантастически, как и его итальянские коллеги. Те обступили нас и выражая чувство сенсации, только чмокали языком: "Чмок-чмок-чмок"

Между тем, англичане не спешили и взяли немцев только на шестой день.

_____

Об этих совершенно неожиданных, индивидуальных встречах и неподдающихся обобщению впечатлениях, я рассказывал своему албанцу по пути в Калабрию. Поезд, как всегда был переполнен до невозможности, как переполнена вся Италия. Разговаривали мы в узком проходе перед уборной второго класса, сидя на собственных чемоданах. Одна из самых чудесных весен в мире, итальянская весна проплывала лениво за окнами, время от времени убегая от волн Адриатики.

— Конечно, — сказал мой товарищ — есть много закоренелых легенд, которые довольно трудно развеять. Но и из вашего опыта с "партизанами" нельзя делать общих выводов.

И он начал рассказывать о различных событиях своей жизни, полностью противоречащих ранее устоявшимся взглядам. Во время этой войны он в качестве офицера итальянской армии все время воевал в Африке, между прочим, и под Тобруком против нашей Карпатской дивизии. Он не говорил о ней ни плохо, ни хорошо. Просто как о солдатах. Так же как о канадцах, австралийцах и ново-зеландцах. С тем ославленным поддаванием итальянцев тоже не всегда было так. В противоположность этому, худшей армией, которую он когда-либо видел, были англичане из метрополии, с острова. Эти сдавались тем самым итальянцам целыми подразделениями.

— В первый раз слышу!

— Пожалуйста, поверьте мне. Знаете, почему Роммель проиграл под Аль-Алламейном?

— Слишком далеко ушел от баз, потерял контакт со снабжением, но и получил по зубам.

— Это все правильно. Но почему же он так поступил? Он решился на этот шаг, увидев английских пленных и прийдя к выводу, что имеет перед собой полностью морально разложившуюся армию. — Что же касается итальянского солдата, то именно Муссолини, способствовал уничтожению своей армии. Солдат, как солдат. Но офицер полностью выродился. Вырождение наступило в результате фашизации, партийности. Не было никакого смысла быть хорошим полковником, если бывший сержант, бывший неуч и балбес, значил больше только потому, что имел статус в партии. Обратно пропорционально росту партийности, уменьшался профессионализм офицеров.

«Однажды, — рассказывает дальше, — мы стоим на 200 км в глубине пустыни. 60 градусов жары. Направление потеряно. Командир отдает приказ по радио, чтобы явился хоть кто-то, кто разбирается в навигации, чтобы определить географическую широту и долготу. Колонна ждет. Является молодой лейтенант, который пересохшими губами вправляет, что когда-то учился ... что если ему сейчас покажут инструкцию ... он, может быть... и т. д. Дают ему инструкцию, палатку, трех офицеров для помощи в расчетах. 60 градусов и ни кусочка тени. Колонна ждет. Три часа. Из палатки выходит бледный лейтенант. На лице ни капли пота. Он очень извиняется перед командиром, но, согласно "его" расчетам, мы находимся в 40 километрах к югу от Балеарских островов ... "

А фашисты вертели массами...

_____

Вся эта встреча, от которой я ждал настоящей репортерской сенсации, окончилась полным разочарованием.

Я никогда не думал, что человек, занимавший столь высокое положение в гитлеровской политике Drang nach Osten, окажется озабоченным только  собственной жизнью и жизнью своей еще молодой жены. — Он говорит быстро и хаотично: Три человека виновны в том, что случилось, Борман — Гиммлер — Кох.

— Кох? Это тот, что сидел в Киеве?

— Ах, где он только не сидел. Это даже не злодей, это самый большой дурак, которого только свет видал! Он говорил: мое царство тянется до Байкала. И вы знаете, о чем он думал! Что Байкал — это Чудское озеро. И что Чудское озеро — это где-то на Украине! Я знал сотрудников Розенберга, которые искали станцию Бологое где-то между Ростовом и Феодосией!

Вскакивает и бежит. Садится и закрывает лицо руками. Он кладет свой лоб на стол, и опять со страхом оглядывается. Жена постоянно перебивает его, а он хватает ее за руку и умоляет, чтобы она позволила ему закончить фразу! Начинается скандал между супругами. Фрагменты, имена, даты прыгают кровавыми клочьями. В результате, им негде сегодня спать. — "Слушай, иди, наконец, купи хлеба." — "Дай мне сто лир." — Она ищет в потертой сумке. Я заметил, что она все время тянет руку под стол к своей ноге, к бедру, а затем сует ее под пальто возле груди. Она еще пытается держать лицо. Но вскоре я догадался: она просто чешется. Она не мылась, Бог знает сколько, времени.

— А Франк? — встреваю я.

Он мнет столировую купюру к ужасу жены, вновь хватается за спинку стула.

— Франк, это было что-то невероятное! Это был сумасшедший, этот Франк! ... (Но дай же мне сказать!).

— Подождите, я расскажу, как мы сидели в бункере с фюрером. А Геббельс рассказывал о своей поездке в Краков: идет к Франку в замок, — говорит он, — внизу стоит стража. Через несколько шагов вверх стоит корреспондетская служба (NSK). Еще через несколько ступенек стоят эсэсовцы низкого ранга; чуть выше опять какие-то алебарды, далее настоящие лакеи в ливреях, а в парадном зале замка стоит сам Франк, но он не делает ни одного шага мне навстречу. — "А что, Франк уже король?" —  спросил фюрер Геббельса ...

— Но Лозе, Лозе в Риге, твердил, что его сын будет курфюрстом Курляндским!

— Слушай, но сходи же за хлебом!

Курить! Нечего курить, жена выгребает из пепельницы чужой старый окурок. Ach, das ist Keine Schande — это не стыдно.

— Конечно же, мы пошли бы с Польшей строить Великую Украину. Это была единственная программа!

Они затравленные, голодные, сонные и недокурившие. Он говорит, и она говорит, но все время о чем-то разном. О страхе и о голоде.

Я знаю заранее, что будут мне поддакивать, не будут возражать, что они боятся кого-либо задеть, как бы то ни было, но катер отплывает только через два дня. Они слишком вежливы, чтобы с ними спорить. Слишком уступчивы, чтобы добывать какие-то сведения. Просто слишком благодарны, что кто-то разговаривает с ними, не проклиная, не ругая, и, главное, не вызывая военную полицию.

Я видел Германию снесенную под ноль. Дома, улицы, кварталы, города, замки, церкви, все. Но мне кажется, что таких руин я еще не видел.

Мы заказываем им пиццу по-неаполитански с сельдью; запивают плохим белым вином и разговор обрывается, потому что их щеки набиты едой... Все вместе взятое мучительно. На мгновение я закрываю глаза, и теперь точно знаю, что где-то и когда-то я уже видел таких людей, при таких же обстоятельствах. Где? Там, в моем садике в лесу, когда пришел председатель еврейского союза работников металлургии: "Чтобы только поболтать." Я копал тогда грядку в огороде, и он так же чесался от грязи и все время оглядывался, как затравленный волк. И еще все время смотрел на окно кухни. Когда жена вдруг позвала: "Может быть, вы хотите картошки?" — оборвал разговор на полуслове и побежал — Почти то же самое теперь, за столом, покрытым грязным экземпляром коммунистической "Унита"..

_____

— И как странно, что они бегут именно в Палестину, — сказал я своему другу, албанскому "военному преступнику". — Как же все это странно переплетается, не думаете?

— Да. — ответил албанец. — И поскольку он был набожным мусульманином, он добавил, цитируя стих из Корана: — Только Аллах указывает на прямой путь. [Коран, 16:9]

... JM ...

Tags: Юзеф Мацкевич
Subscribe

Posts from This Journal “Юзеф Мацкевич” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments